Сегодня будет знаменитое стихотворение легендарного Ярослава Смелякова “Кладбище паровозов”.
Смеляков родился далеко от тульской земли, но зато в семье железнодорожного рабочего, что в контексте сегодняшнего произведения важно. В ноябре 1941-го попал в плен на Карельском фронте. В 1944-м из плена возвратился, однако, был отправлен в Сталиногорский проверочно-фильтрационный спецлагерь № 283. Сталиногорск, кто не знает, это теперешний Новомосковск Тульской области. Содержался в лагерном отделении при шахте № 19 треста «Красноармейскуголь». Шахта находилась в районе шахтёрского посёлка “Тринадцатый километр”. Работал банщиком, затем учётчиком и… писал стихи при первом же удобном случае.
“Кладбище паровозов” сделано под впечатлением от посещения железнодорожной станции и депо с выразительным названием “Урванка”, что в Сталиногорске/Новомосковске, и перекликается с недавно помянутыми в нашей рубрике вещами Василия Жуковского и Владимира Соловьёва. Смеляков меняет декорацию, но не жанр. Вместо сельского человеческого упокоения, где “под кровом черных сосн и вязов наклоненных,/Которые окрест, развесившись, стоят,/Здесь праотцы села, в гробах уединенных/Навеки затворясь, сном непробудным спят”, – депо, а вместо каменных надгробий — ржавые бока паровозов, которые у советского поэта тоже ведь покойники с биографией. Элегия индустриализируется, теперь это парадоксально устроенная кладбищенская думка на стальных рельсах от заключённого.
Незадолго до Смелякова другую парадоксальную элегию сочинил Александр Введенский, у которого смерть уподобляется то ли строевому товарищу, то ли и вовсе командующему парадом: “На смерть, на смерть держи равненье/певец и всадник бедный”. Там-то и вовсе не до вздохов, не до чувствительности – элегия в ритме строевого шага, доведённая до абсурдистской чёткости и потому неожиданно бодрая.
Смеляков встраивается в эту линейку виртуозно и по-своему. Оглядывает старых тружеников с лёгкой усмешкой, но без насмешки. Паровозы давно остыли, однако же, их былая сила угадывается, очевидна. Становясь индустриальным, жанр не теряет главного: он по-прежнему про то, как слово удерживает ушедшее.
Жизнеутверждающий вывод прост: кладбищенская элегия с самого начала была не про исчезновение, а про сохранение. Жуковский сохранял память о праотцах, Смеляков о железных тружениках, Введенский о высоком смысле в режиме пустоты. Три века подряд жанр отправляется на кладбище не затем, чтобы молчаливо скорбеть, но чтобы вернуться и рассказать: ушедшее не пропадает, если о нём умеют говорить. Без малого гений Ярослав Смеляков – умел.
КЛАДБИЩЕ ПАРОВОЗОВ
Кладбище паровозов.
Ржавые корпуса.
Трубы полны забвенья,
свинчены голоса.
Словно распад сознанья —
полосы и круги.
Грозные топки смерти.
Мёртвые рычаги.
Градусники разбиты:
цифирки да стекло —
мёртвым не нужно мерить,
есть ли у них тепло.
Мёртвым не нужно зренья —
выкрошены глаза.
Время вам подарило
вечные тормоза.
В ваших вагонах длинных
двери не застучат,
женщина не засмеётся,
не запоёт солдат.
Вихрем песка ночного
будку не занесёт.
Юноша мягкой тряпкой
поршни не оботрёт.
Больше не раскалятся
ваши колосники.
Мамонты пятилеток
сбили свои клыки.
Эти дворцы металла
строил союз труда:
слесари и шахтёры,
сёла и города.
Шапку сними, товарищ.
Вот они, дни войны.
Ржавчина на железе,
щёки твои бледны.
Произносить не надо
ни одного из слов.
Ненависть молча зреет,
молча цветёт любовь.
Тут ведь одно железо.
Пусть оно учит всех.
Медленно и спокойно
падает первый снег.
1946
Поделиться
